Форум » Творчество читателей » Война в кружевах. Мужская версия » Ответить

Война в кружевах. Мужская версия

Psihey: Так. Совершенно неожиданно и почти сами собой написались несколько отрывков. Позже, их можно будет организовать в какой-то целостный текст. Выкладываю первый, небольшой, из Пути в Версаль (о Мари-Аньес) и есть еще парочка зарисовок. Предлагаю здесь делиться идеями о том, как выглядели бы глазами Филиппа те или иные события. Итак, Филипп вернулся в Париж после войны с турками.

Ответов - 55, стр: 1 2 3 4 All

Psihey: Вот еще отрывочек. *** За время его отсутствия Париж изменился, и, в то же время, остался прежним. Вот и правый берег, Фобур Сен-Антуан, все тот же нищий на паперти, все те же черные дубовые ворота, тот же дом с глухими стенами, всё те же лица слуг – всё осталось по-прежнему, ничего не изменилось. Филипп не любил перемен. На утро, засвидетельствовав почтение королю и убедившись в его расположении, он нанес ряд визитов. Еще две недели назад Сен-Готард горел перед ним, люди и лошади, смешавшись в визжащий поток, тонули, перевал переходил из одних рук в другие, многие погибли, другие были ранены. Он вернулся невредимым. А Париж этого даже не заметил. Этот вечный кутила, жил своей жизнью, прожигал день за днем, в повседневной суете, мелочных заботах, круговороте лиц, новостей и скандалов, словно и не было никакой войны. Появились новые лица, старые исчезали - кто-то был убит на дуэли, кто-то ушел в монастырь или уехал в провинцию, кого-то отравили нетерпеливые наследники, в Бургундском отеле премьера, в Ратуше бал, в среду в Лувре прием, в пятницу охота в Марли. Его личный портной прислал новый камзол, принесли записку от мадам де Т., его бывшей любовницы, экипаж еще не распрягли. Надо забыться. Ничего не оставалось другого, он поехал кататься. В Тюильри появилось новое лицо. Дама с собачкой. Молодая женщина лет 25, а может чуть больше, сопровождаемая высохшей старомодной жеманницей, больше похожей на сову, чем на представителя рода человеческого. Он заметил ее, стоя в партере, у статуи Марса, ожидая мадам Т. – любительницу назначать свидания в местах со смыслом – это, к примеру, означало, жажду любовной войны. Забегая вперед, и то, и другое она получила во всей красе, но сейчас Филипп не хотел вспоминать об этом. Перед его мысленным взором снова возник силуэт молодой женщины. Кто она? Не парижанка, ибо ее представление в Свете должно было состояться лет 10 назад, а он как будто раньше ее не видел. На иностранку она была не похожа. Провинциальная дворянка, вдова, перебравшаяся в Париж из родового имения после смерти мужа? Слишком хорошо и по моде одета. Встречные благородные дамы кивали ей чуть отстраненно, свысока, как бы подчеркивая ее положение. Разбогатевшая выскочка-мещанка? С такой осанкой? С таким вкусом? Нет, не может быть. Кто же она? Он сразу выделил ее из праздно гуляющей толпы. Без белил, привычных для модниц, с чуть смуглой кожей, теплого оттенка, такими же теплыми, золотистыми, спелого цвета волосами, словно рожь, на полях, через которые они возвращались с войны. Но больше всего ее выделяла не внешность. Скорее выражение лица. Словно девочка, впервые вывезенная родителями на праздник - непосредственная, смешливая, живая. Она уставилась на него восхищенным взглядом, словно на какое-то чудо, остановилась посреди дорожки, потеряв нить разговора, к заметному неудовольствию «Совы». Это было забавно, и даже смешно, но и … сладостно? Он слегка и со скукой поклонился дамам, и, дождавшись, когда они пройдут, проводил ее взглядом. В тот же день Тюильри потряс скандал, который он не связал поначалу с прекрасной незнакомкой – челядь мессиров де Монтеспана и де Лозена чуть не поубивала друг друга, а последний ранил хозяина зачинщиков. Ла-Виолетт, который всегда все знал и имел нюх на скандалы, словно заправская гончая, оказался в нужное время в самом подходящем месте и все доложил патрону. Причиной драки стала шоколадница, мадам Моренс, весьма успешно введшая моду на заморский напиток королевы среди парижских гурманов, и, по слухам, сколотившая на этом предприятии немалое состояние. На следующий день он увидел ее у Нинон. Можно было бы навести о ней справки, но он опасался обнаружить свой интерес. Ее катали в своих экипажах по Кур ля Рен придворные щеголи - Лозен, Монтеспан и Ришмон. Но если бы она была куртизанкой, он бы узнал. Наконец, у мадам де Альбре, что само по себе исключало двусмысленность ее положения в обществе, их представили. Каково же было его разочарование! Прекрасной незнакомкой оказалась всего лишь известная шоколадница, мадам Моренс. Торговка! Подумать только! Дурак, - ругал он себя, - как ты мог обратить на нее внимание. Чтобы скрыть свои чувства, он пренебрежительно протянул, собираясь побыстрее отделаться от нее: - А, мадам Шоколад. Но вечер еще не исчерпал всех сюрпризов. Мадам оказалась той самой кузиной де Сансе из замшелого Монтелу, которую его матушка чуть было не взяла себе в свиту. И если раньше, она была просто бедна, то теперь все стало еще хуже. Скрывающаяся под чужой фамилией, торговка шоколадом, то ли вдова, то ли незамужняя дама с двумя детьми. И именно она его родственница. Удивительно, как ей всегда удается поставить его в неловкое положение! Впрочем, она сама, чувствуя всю унизительность своего статуса, понесла сущий вздор, расспрашивая о здоровье его давно умершего отца. Наконец, поняв нелепость происходящего, она осеклась и исчезла. Филипп поклялся себе больше не видеться с ней. Через пару дней, в салоне мадам де Севинье маркиз вновь с ужасом увидел кузину, направлявшуюся прямо к нему. Нет, этому нужно было положить конец. Но что-то в ее растерянном, грустном лице, остановило его. Пряча глаза и кусая губы, она скороговоркой попросила простить ее выходку и никому не открывать ее настоящее имя. Неужели она думает, что он оповестит весь Париж о родственных связях с Шоколадницей?! Эта постыдная тайна должна быть надежна сокрыта. Еле сдерживая раздражение, он ответил ей, что всё, что касается ее ему глубоко безразлично. Они расстались еще более обозленные и раздосадованные друг другом. Он так неприятен ей? Что ж, прекрасно, она его тоже не интересует. Филиппу казалось, что после этого, любые отношения между ними невозможны. Как только он принял это решение, они стали сталкиваться друг с другом на каждом шагу. Это были молчаливые встречи, где каждый старательно не замечал другого. Но куда бы маркиз не явился - в салон, в театр, в парк или даже на мессу - она уже была там. Или, возможно, его тянуло туда, где он мог ее встретить? Он так привык видеть ее, что, не встретив ее на очередном приеме в Сен-Жермене, не сразу понял, что она не может появляться при Дворе. Иногда, разумеется, в компании придворных, он заглядывал и в Испанскую карлицу, выпить шоколад и приятно провести время, а на самом деле, чтобы увидеть ее, но в эти дни хозяйка заведения никогда не показывалась. В довершение всех бед, принц Конде не на шутку увлекся прекрасной Шоколадницей и испытывал потребность бывать в ее обществе или же говорить о ней. Это было невыносимо. Хуже всего, что Филипп сам все чаще стал думать о ней.

Psihey: Это еще перепишу. *** После сенсационной партии в хокку, когда отель Ботрейи сменил владельца, новоиспеченная хозяйка задумала отпраздновать свою победу грандиозным приемом. Рассматривая приглашение, маркиз дю Плесси не знал, на чем остановиться. То ли оскорбиться столь наглым способом навязать ему роль гостя, то ли принять ее? Он бы мог сопровождать принца, но Конде сбежал в Шантийи от гнева своего венценосного родственника. В конце концов, Филипп убедил себя, что ему совершенно не зачем лить воду на мельницу тщеславия столь самонадеянной персоны как кузина Сансе, и следует наградить ее ледяным презрением. И … поехал. Уже в экипаже он нашел несколько причин такого решения. Дюпарк больна и Бургундский Отель отложил премьеру, хозяйки салонов, дающие приемы по четвергам, сами были приглашены к Шоколаднице, новый голубой жюстокор с лиловым отливом ждал его в спальне – болван Ла-Виолетт отчего-то решил, что хозяин поедет в театр именно в нем. Его появление не осталось незамеченным. Ее глаза сияли, словно у девочки в Рождество. Это не был блеск победы, удовлетворенного тщеславия. То была искренняя радость, восхищение и робкая надежда. Что-то в этом взгляде роднило ее с той маленькой серенькой перепелкой, чья рука когда-то дрожала в его руке в Плесси. Не сговариваясь, они оделись в тон - ее платье, из темно-синего бархата удивительно шло к его костюму. Филипп не привык довольствоваться малым – она была самой красивой дамой этого вечера, с ней мог танцевать только он. Сегодня она уже не была баронессой Унылого платья. При таком развитии событий, ему полагалось оценить не только отделку залов и красоту плафонов, но и удобство спальни. Но, протянув руку на прощание, она все так же смотрела на него восхищенными глазами, не предпринимая ни малейшей попытки заманить его в свой альков. Филипп был в замешательстве. К чему она улыбалась ему весь вечер? Неужели он был нужен ей только для хвастовства перед гостями? Она просто использовала его? Маркиз простился с ней нарочито холодно. *** Филипп стал замечать, что, если, появившись в салоне, он не обнаруживал там мадам Шоколад, то дальнейший вечер представлялся ему невыносимо скучным, и он спешил исчезнуть. Приходить самому в Ботрейи — означало бы обнаружить свой интерес к ней. К тому же, после торжественного приема салон мадам Моренс опустел, у ней редко собирались гости, и жила она почти затворницей. Иногда ее можно было встретить в театре или в Ратуше на бале, но в эти дни ее сопровождал мажордом графа де Суассона, что само по себе исключало возможность даже подойти к ней, не уронив своего достоинства. Появлялась она и в модных светских салонах, но тайна ее благородного происхождения мешала ее полному признанию. Дамы, чаще стоящие много ниже ее по рождению, нередко смотрели на нее свысока, как на разбогатевшую торговку. Беспрепятственно, не боясь потерять лицо, он мог видеть ее только в доме ее подруги, куртизанки мадемуазель де Ланкло, где Филипп и так был частым гостем. И все же Провидение само позаботилось об их встречах. Как-то раз за утренним туалетом Ла-Виолетт рассказал о новой сплетне – мадемуазель Мари-Аньес де Сансе, еще одна его кузина из выводка старого барона и бывшая любовница, которая незадолго до этого бесследно исчезла из дворца, объявилась у своей новоиспеченной «подруги» мадам Моренс. Говорили, что здоровье юной фрейлины королевы пошатнулось после тяжелой болезни, а, по слухам, после тайных родов. Как только новая обитательница отеля Ботрейи немного окрепла, бесчисленные подруги и придворные воздыхатели юной фрейлины наполнили гостиную мадам Моренс. Среди них появился и маркиз дю Плесси. Бывшая безудержна нимфа Двора предстала перед ним похудевшей, побледневшей, в темном платье и со строгим лицом. Она не принимала участия в общей беседе и сосредоточенно у всех на виду читала Псалтырь. Кто бы мог подумать, - улыбнулся про себя Филипп, - а ведь совсем недавно постель этой кающейся грешницы была похожа на проходной двор, где каждому находилось место. - Стало быть, турки Вас не убили, - увидев его, вместо приветствия процедила она, - досадно. Он не преминул подсесть к ней и поинтересоваться, какое место Святого Писания ее особенно увлекает. Маленькая кузина смерила его презрительным взглядом. - Я начала с Ветхого Завета. История Юдифь весьма поучительна, - и сделав паузу, с мрачным наслаждением добавила, - Я представляла Вашу голову, маркиз. Она восхитительно смотрелась бы на блюде. Все такая же дерзкая! Будь они одни он непременно слегка наказал бы ее, сжав пальцами тонкую шею. - Только посмейте дотронуться до меня, - тихо прошипела она, угадывая его желания. Нет, этого удовольствия она не получит. Сейчас ему было довольно одного ее страха, а он видел его, читал в ее широко раскрытых глазах, ощущал в ее прерывающемся дыхании, в ее дрожи. Коротко вздохнув, он парировал: - Только на Ваших жертвенных блюдах не головы любовников, а живые младенцы. Он понял, что попал в цель. Слухи оказались правдой. Ее лицо исказилось: - Ненавижу Вас! Захлопнув Псалтырь, новоявленная обращенная выскочила из комнаты. В Париже действительно ходили слухи о том, что перед отречением от Света мадемуазель де Сансе отдала своего новорожденного бастарда Ля Вуазен, для ее черных месс. Как он рад, что вовремя сбежал на войну. По правде говоря, эта маленькая чертовка почти увлекла его. В постели она сражалась словно львица, отчаянно царапаясь и кусаясь, и, наконец, беспомощно рыча, когда он одерживал над ней победу. Она ненавидела его за то, что он знал ее такой, за то, что он помнил. Интересно, что скрывалось ныне под ее монашеским обличьем? Он мог бы проверить. Но, нет, довольно. Хватит безумств. История закончилась, страница перевернута. Пусть отправляется в монастырь.

Xena: Не могу удержаться и мурлыкаю от удовольствия, читая ваши зарисовки. Мне так не хватает парижского периода отношений, хоть и нежно люблю свою Америку:))


Psihey: Xena, ;)) Ну тут предполагается лютый канон - только то, что было в романе, но его глазами. Реконструкция такая. Сейчас как раз думаю про обоснование, почему она не стала его любовницей до предложения в карете.

Psihey: Написала я продолжение.. Но вот над чем зависла - это как будто воспоминания, но какова их отправная точка? Заключение в Бастилию? Армия (после смерти Кантора)? Или "Каждое утро в крепости Пиньероль начиналось одинаково"?)))

Psihey: *** Бывать в Ботрейи вошло у него в привычку. Чтобы как-то оправдать свои частые визиты к мадам Шоколад, он похвалил росолис в ее доме, который хозяйка готовила собственноручно. Будучи свободен от своих обязанностей при Дворе, он устремлялся к ней. Новый туалет, новая прическа, тщательно подобранное украшение – ничего не ускользало от него. Казалось, она готовилась к его приходу. И хотя они почти не говорили, несомненно, она была рада его видеть. Когда он входил, она словно актриса, вышедшая к зрителю, менялась в лице, расцветая на глазах и одаривая его щедрыми улыбками. Он старался не проявлять явно своего интереса, мало участвуя в беседе, но каждый раз, позволяя себе посмотреть на нее, неизменно встречался с ее ищущим взглядом. Когда он уходил, она, казалось, огорчалась, сколь долго бы он не пробыл. В эти минуты он почти верил, что перед ним все еще та, чистая и невинная баронесса Унылого платья, чей светлый образ хранила его память. Несмотря на их частые встречи, их отношения не сдвинулись с места. Надежда сменялась разочарованием и вновь надеждой. Он не знал, как расценить ее улыбки. Были ли они искренни, либо он был нужен ей только для того, чтобы похвастать перед гостями знакомством с маршалом Франции и приближенным короля? Благодаря своей красоте, Филипп привык к вниманию женщин с весьма юного возраста. И не только женщин. Он хорошо знал этот алчущий, похотливый взгляд, обладатель которого желал в свою очередь принести жертвы на алтарь его красоты, как выражался его первый любовник. Выйдя из возраста пажа, он сам мог выбирать, с кем провести ночь, но с годами, привлечь его внимание становилось все сложнее. Другое дело было с Ней. Она не пыталась ни остаться с ним наедине, ни заманить его в свой альков, ни даже навязаться на прогулку в его карете. Неужели он сам настолько ей безразличен? Тогда для чего всё это? Что ей в конце концов от него нужно? Так прошла зима. Наконец, кающаяся грешница отбыла в монастырь на Пасху, а он все продолжал приходить в Ботрейи. Ему уже было все равно, как выглядят его визиты в глазах общества, безусловно, они не остались незамеченными. Чтобы отвлечься, он безудержно играл, кутил по тавернам, пропадал на придворных празднествах, наделал сумасбродств на карнавале, что весьма дорого обошлось ему и лишь увеличило его долги. Но на самом деле, хотел увидеть ее. Вокруг прекрасной Шоколадницы неизменно вились поклонники, мечтавшие об интрижке с ней, принц Конде продолжал надеяться, сделать ее своей содержанкой. Двусмысленность ее положения, не давала ни малейшего шанса их связи. И все-таки она не шла у него из головы. Сущее наваждение! С этим следовало покончить. Войны не предвиделось, смерть королевы-матери погрузила Двор в траур, лишив последних развлечений. Эконом их семьи, Молин, все настойчивее заводил разговор о растущих долгах и необходимости обзавестись наследником. Мать засыпала его письмами, умоляя одуматься и жениться. Она даже нашла ему невесту с внушительным приданным - дочь Президента Парламента, с которым ее связывала давняя дружба еще со времен Фронды. Наконец, уступив доводам разума, он сделал предложение мадемуазель Ламуаньон. Он почти смирился с мыслью о женитьбе. Жена… Хозяйка в логове волка. Какой она должна быть? Он, точно знал лишь то, какой не должна. Дерзкой и своевольной, выбивающейся из толпы своими вкусами, поступками и внешностью; одержимой одалиской, как выражался он, или обольстительной служительницей сладострастия, как говорил его отец; вмешивающейся в его жизнь, навязчивой, требующей внимания; смелой, безрассудной, отчаянно бросающейся в авантюры. Словом, она не должна быть похожа на его собственную мать. Нужно признать, мадемуазель Ламуаньон, этот скромный маленький кузнечик, была идеальной кандидатурой. Единственным ее недостатком (кроме неблагородного происхождения, сглаженного, впрочем, высоким положением ее отца и приданным) было лишь то, что и ее для него выбрала матушка.

Olga: Psihey, рада что вы взялись за эту историю. С удовольствием буду читать. Филипп то получается неслабо увлечен ею! Psihey пишет: Но на самом деле, хотел увидеть ее. Думаю, пока только хотел увидеть, хотеть прост о еще рановато. Psihey пишет: Но вот над чем зависла - это как будто воспоминания, но какова их отправная точка? Заключение в Бастилию? Армия (после смерти Кантора)? Или "Каждое утро в крепости Пиньероль начиналось одинаково"?))) Туда, попозже. Когда он уже сам себе признался, что любит ее. Может быть это время перед тем, как он к ней с ожерельем поехал? А Пиньероль причем?

Psihey: Olga пишет: Psihey, рада что вы взялись за эту историю. С удовольствием буду читать. Филипп то получается неслабо увлечен ею! Неожиданно, само написалось) Подправляю прямо по ходу. Вот! Сама не ожидала. Почему-то выходит у меня, что увлечен. Olga пишет: Думаю, пока только хотел увидеть, хотеть просто еще рановато. Что он подросток что ли? Сейчас мы опишем, какая ладная у нее фигурка и пр.))

Psihey: Olga пишет: Туда, попозже. Когда он уже сам себе признался, что любит ее. Может быть это время перед тем, как он к ней с ожерельем поехал? Едет и думает, как он дошел до жизни такой? В смысле, как его угораздило в нее влюбиться, хотя клялся ее ненавидеть? Можно! Olga пишет: А Пиньероль причем? Черный юмор. Была такая идея у меня, что вместо того, чтобы отправиться к праотцам, он отправился на отсидку в Пиньероль или в тайную ссылку. Полно времени для воспоминаний.

Psihey: Olga пишет: Филипп то получается неслабо увлечен ею! Но сейчас по сценарию грядет предложение в карете. И светлый образ кузины омрачится, а увлеченность смениться ненавистью и жаждой мести

Olga: Psihey пишет: Почему-то выходит у меня, что увлечен. Пишите, пожалуйста! Раз получается, то пусть так и будет. Psihey пишет: Что он подросток что ли? Ну, я так понимаю, для него в свое время станет открытием, что он может желать любви с "одним из этих презренных существ". Поэтому, что ему хотелось видеть ее, я верю, а вот, что он прям признался себе, что уже тогда хотел ее. Хотя... если это воспоминания, то Филипп мог пересмотреть свое отношение.

Olga: Psihey пишет: Едет и думает, как он дошел до жизни такой? В смысле, как его угораздило в нее влюбиться, хотя клялся ее ненавидеть? Можно! Да, либо пока верхом скакал по дороге к ней, либо перед тем, как взял ожерелье и поехал. Psihey пишет: Черный юмор. Была такая идея у меня, что вместо того, чтобы отправиться к праотцам, он отправился на отсидку в Пиньероль или в тайную ссылку. Полно времени для воспоминаний. Тогда получается, Филипп жив? И его глазами можно показать не только его историю с Анжеликой в третьем томе, но и то, что он увидел дальше. Psihey пишет: Но сейчас по сценарию грядет предложение в карете. И светлый образ кузины омрачится, а увлеченность смениться ненавистью и жаждой мести Каким она должно быть стала для него разочарованием. Светлый образ маленькой кузины перечеркнул образ женщины, еще более опасной, чем все остальные.

Psihey: Olga пишет: желать любви с "одним из этих презренных существ" Желать любви - это дело другое. Любви-то может и не желал. А вот секса - вполне. Были же у него любовницы в тот период, и совсем не для любви.

Olga: Psihey пишет: Желать любви - это дело другое. Любви-то может и не желал. А вот секса - вполне. Были же у него любовницы в тот период, и совсем не для любви. Мне кажется, у Голон там под словом любовь секс и понимался, только без насилия. Или Филипп мечтает Анж в бараний рог скрутить,как прочих своих партнерш?

Psihey: Olga пишет: Тогда получается, Филипп жив? И его глазами можно показать не только его историю с Анжеликой в третьем томе, но и то, что он увидел дальше. Ну это так я, несерьезно. Если бы он узнал, что она дальше творила, то смертный приговор без права обжалования ее бы ждал Olga пишет: Каким она должно быть стала для него разочарованием. Светлый образ маленькой кузины перечеркнул образ женщины, еще более опасной, чем все остальные. Да ужас. Но должна же я выйти на обоснование мрачной брачной ночи!

Psihey: Olga пишет: Или Филипп мечтает Анж в бараний рог скрутить,как прочих своих партнерш? А вот это надо подумать. Но не с ее доминантной позицией в их отношениях - это понятно. Пока по тексту получается - "ты скажи, ты скажи, что ты хошь.." (С). Почему он еще не затащен в ее альков. А потом в карете поймет почему, потому что не в этом смысле интересует, а как титул и герб.

Olga: Psihey пишет: Ну это так я, несерьезно. Если бы он узнал, что она дальше творила, то смертный приговор без права обжалования ее бы ждал Тоже к этому склоняюсь. А может он простил бы ее? Не в смысле, принял с распростертыми объятиями, а "Бог ей судья"? Вариант, что в монастыре ближе к концу мятежа она встречается не с братом и отцом Жаном, а с Филиппом, не идет у меня из головы. Или ее таки схватили, арестовали и сунули в тюрьму (например, Пиньероль), а там Филипп. Psihey пишет: Но должна же я выйти на обоснование мрачной брачной ночи! Через глубокое разочарование Филиппа!

Psihey: Olga пишет: прям признался себе, что уже тогда хотел ее А когда тогда? После брачной ночи?

Olga: Psihey пишет: Но не с ее доминантной позицией в их отношениях - это понятно. Конечно. Psihey пишет: А потом в карете поймет почему, потому что не в этом смысле интересует, а как титул и герб. Да, она оказывается хотела не его драгоценной персоны, а его титул и положение. Нет то он сказал ей, когда она про Версаль залепетала.

Psihey: Olga пишет: Через глубокое разочарование Филиппа! Именно! Вплоть до отвращения. Olga пишет: Вариант, что в монастыре ближе к концу мятежа она встречается не с братом и отцом Жаном, а с Филиппом, не идет у меня из головы. И что он делал в монастыре?? Постригся в монахи? Простить, что не уберегла сына? Прервала род? Опорочила фамилию на века? Не, ну какое уж здесь - Бог простит. Пейрак-то от нее куда меньше пострадал.

Psihey: Olga пишет: Или ее таки схватили, арестовали и сунули в тюрьму (например, Пиньероль), а там Филипп. А еще давний сиделец Фуке и Лозен еще для компании подтянется. Это уже черная комедия какая-то из жанра "Злобный автор".

Olga: Psihey пишет: А когда тогда? После брачной ночи? Когда Филипп мог сказать себе, что с самого начала желала ее? Наверное, не после брачной ночи, тут, на мой взгляд, у него еще силен гнев на нее, а это как признание своего поражения. Это могло бы наверное произойти, когда он принял свою любовь. Сказать себе "я ее с самого начала любил" он мог много позже.

Psihey: Olga пишет:  quote: Но не с ее доминантной позицией в их отношениях - это понятно. Конечно. В какой-то мере вариант в фильме у Б. более логичен, чем в романе - он оказывается в ее постели в первый же вечер знакомства (ок. пусть в вечер приема в Ботрейи). Вариант Голон - долго и безрезультатно с надеждою смотрели друг на друга - более романтичный, но не для взрослых людей, какими они тогда были.

Psihey: Olga пишет: Когда Филипп мог сказать себе, что с самого начала желала ее? Наверное, не после брачной ночи, тут, на мой взгляд, у него еще силен гнев на нее, а это как признание своего поражения. Но ведь ей признался уже в монастыре!

Olga: Psihey пишет: И что он делал в монастыре?? Постригся в монахи? Простить, что не уберегла сына? Прервала род? Опорочила фамилию на века? Не, ну какое уж здесь - Бог простит. Пейрак-то от нее куда меньше пострадал. По Голон, как мне думается, мужские персонажи проходят вот такой этап - когда героиня причиняет им боль, но они прощают ее. Это вроде как и есть мера любви - простить то, что прощать не должен. Но Анжелика действительно ударила Филиппа намного больнее, чем Пейрака или даже короля. Psihey пишет: А еще давний сиделец Фуке и Лозен еще для компании подтянется. Для того, чтобы между героями настал момент истины, Голон их часто ставила в ситуации, где они ограничены в своих действиях. Пустыня в четвертом томе, корабль в шестом, да и Америка во многом тоже. Тюрьма могла бы быть отличным вариантом.

Olga: Psihey пишет: В какой-то мере вариант в фильме у Б. более логичен, чем в романе - он оказывается в ее постели в первый же вечер знакомства (ок. пусть в вечер приема в Ботрейи). Вариант Голон - долго и безрезультатно с надеждою смотрели друг на друга - более романтичный, но не для взрослых людей, какими они тогда были. Да уж, Бордери вообще не понял всей этой загадочной истории. Psihey пишет: Но ведь ей признался уже в монастыре! Но не интима же по согласию! Но вариант, что он уже тогда желал ее, но подавлял в себе эти желания, а выпустил, когда смог действовать по привычной схеме, мне нравится. А потом, много позже, будучи честен перед собой, признался с себе, что хотел ее как женщину с самого начала. просто слезть с привычных моделей отношений не мог.

Psihey: Olga пишет: Тюрьма могла бы быть отличным вариантом. Был бы отличный фанф, я считаю. Особенно получилось бы у того, кто хорошо пишет стеб) Надо подкинуть идею. Olga пишет: Да уж, Бордери вообще не понял всей этой загадочной истории. Но то, что с Филиппом она была готова мириться и с довольно жесткими любовными утехами, так сказать, показать смог. Но это уже развитие их отношений, а в фильме все скомкано вышло. И даже коврика не случилось! Как это простить!)) Olga пишет: Но вариант, что он уже тогда желал ее, но подавлял в себе эти желания, а выпустил, когда смог действовать по привычной схеме, мне нравится. А потом, много позже, будучи честен перед собой, признался с себе, что хотел ее как женщину с самого начала. просто слезть с привычных моделей отношений не мог. Золотые слова! Подавлял, чтобы не быть отвергнутым совсем, а потом уже - сгорел сарай, гори и хата. Постараюсь это использовать.

Psihey: Разговор с Конде - Послушайте, Плесси, эта женщина не идет у меня из головы. Я должен получить ее. - Какая женщина, Монсеньор? - Мадам Моренс. - Мадам Моренс, - эхом повторил Филипп. Благодарение Богу, в это мгновение, он как раз отвернулся, чтобы поставить на столик пустой бокал. - Шоколадница. Многолетняя выучка позволила ему обуздать свои чувства, и повернувшись, он постарался придать своему голосу скучающий тон: - А… - Да, она. И перестаньте витать в облаках! Я увлекся ею, хотел подарить дом, который она же в последствии у меня выиграла, сделать ее своей дамой сердца. А она посмела отказать мне! Великому Конде! «Это называется – сделать содержанкой», - мысленно поправил принца Филипп, и вслух заметил: - Возможно, она уже стала … дамой сердца кого-то, кого Вы еще не знаете? - Невозможно. Вокруг нее, конечно, вьются поклонники, но они остаются не удел. Есть, правда, некто Одиже, дворецкий Суассона - деловой партнер и поклонник. Но не любовник, - добавил он, наставительно подняв палец. - А кто же ее любовник? – спросил Филипп, и тут же спохватился – не выдал ли он себя?! Не слишком ли много вопросов? Но принц ничего не заметил. - У нее нет любовников, мой дорогой маркиз. Я навел справки. Неужели Вы думаете, что Конде будет делить с кем-то любовницу? И тем более, непонятно с кем?! - Разумеется, я так не думаю, Монсеньор. - Так вот, я навел справки через личного помощника господина де Ла Рейни, некоего Дегре, и он заверил меня, что репутация мадам Моренс безупречна. Я понимаю, что это кажется Вам невероятным, особенно зная Ваше мнение о женщинах, но это правда, по моему желанию за ней тщательно наблюдали несколько дней подряд. - Что же она делает вечерами? Она не бывает при Дворе. - Играет с детьми или проверяет счета, - пробурчал Монсеньор. Мужчины обменялись понимающими взглядами. - Но я кое-что придумал, чтобы завоевать ее, - воодушевившись, поделился Конде. «Будете вместе проверять счета?», - чуть не вырвалось у Филиппа, но он сдержал себя, и вместо этого поднял на принца глаза, говоря этим, что он весь во внимании. - Если роль содержанки, пусть и принца крови, ей не подходит, я предложу ей стать его тайной любовницей. - Не улавливаю разницы, Монсеньор. - Я выдам ее замуж! Верите ли, эта мысль пришла мне сегодня утром. В Париже полно обедневших дворян, которые для поправки своего состояния не будут столь уж щепетильны. Итак, я сделаю ее дворянкой, она даже сможет быть представлена ко Двору, бывать в Версале, получить придворную должность. Тщеславие такой роскошной женщины будет удовлетворенно. И она будет благодарна тому, кто поднимет ее столь высоко.

Olga: Psihey пишет: Особенно получилось бы у того, кто хорошо пишет стеб) Надо подкинуть идею. Пейракоманки и так не забывают при случае попинать Филиппа. Не думаю, что им нужна помощь. Отрывок с Конде отличный! И чувства Филиппа видны и то что он их скрывает. Да ведь и Конде еще какое то время действительно питал надежды.

Psihey: Olga пишет: Пейракоманки Да не, я не о них подумала. Про Конде. У меня же была мысль, что он подозревал их сговор с Конде в плане оженить его на мадам Шоколад, вот я ее и реализовываю) Но что-то Филипп у меня выходит: а) более юным, чем в книге б) более трепетным? чувствительным? Не знаю Нет такого ощущения?

Olga: Psihey пишет: более юным, чем в книге Не сказала бы. Psihey пишет: более трепетным? чувствительным? Может быть. Но ведь это повествование от его лица, поэтому чувства есть. По-моему они вполне могут вытекать из его поступков, описанных у Голон, пусть и глазами Анж.

Psihey: Olga пишет: чувства есть С не с Люсьена ли я его пишу? Но ведь (в глазах окружающих) еще и непредсказуемый, непонятный, холодный до жестокости и опасный. И эта опасность угадывается ими за внешней скукой и витанием в облаках. Вот этого пока не выходит.

Olga: Psihey пишет: С не с Люсьена ли я его пишу? Когда я только начала читать первую главу, мелькнула такая мысль. Что Филип чем-то перекликается с Люсьеном. Но я это отнесла на то, что я еще под впечатлением от "Дневника". Ну и кроме того, потом это ощущение проходит. Дальше это уже не Люсьен. Это другой человек. Но это впечатление сходства, мне кажется, даже удачно. Их схожесть в чем-то показывает. Может быть таким как Люсьен и мог быть молодой Филипп, если б жизнь не преподнесла ему с самого детства несколько неприятных подарков. Psihey пишет: Но ведь (в глазах окружающих) еще и непредсказуемый, непонятный, холодный до жестокости и опасный. Мне кажется, что это впечатление у некоторых складывалось на основании слухов и сплетен, которые ходили о Филиппе. Избивает любовниц, оргии на войне устраивает, а не потому что он сурово бровями шевелил и ходил мрачнее тучи. Наоборот, о нем говорят, кто бы мог подумать, что этот томный красавец, неспособный казалось бы у ромашки лепестки оборвать и витающий все время в облаках, может делать то, что о нем рассказывают. И потом тут Филипп сам о себе рассказывает. Что он должен сказать для сурового впечатления? Я злой и страшный серый волк, я в поросятах знаю толк? :) Psihey пишет: И эта опасность угадывается ими за внешней скукой и витанием в облаках. Так поневоле будешь опасность видеть, коль о человеке такая слава. Да и при дворе он, как мы позднее узнаем, то лично волка уложил, то собак на добычу спускает. Такое наверняка и раньше было (ну про то, что разнимает собак, когда они за добычу дерутся, так наверняка было). То есть, мне кажется, если вы хотите создать впечатление о Филиппе более суровое, пусть он не только по приемам разгуливает, но и еще что-то типа вышеописанного делает.

Psihey: Olga, ну, наверное, и я сама под впечатлением дневничка)) Сам расказывает, точнее вспоминает и узко - только обо всем, что связано с Анж и их отношениями. Не как у Люсьена - что вижу, о том пою. Ок. А вот, например, Отец-настоятель - опасный человек? А почему?

Olga: Psihey пишет: Отец-настоятель - опасный человек? А почему? А почему опасный? Молчаливый просто, но что он злодей не сложилось впечатление.

Psihey: Olga, а я мыслила его опасным.

Olga: Psihey пишет: а я мыслила его опасным Для кого? Люсьена? Филиппа?

Psihey: Olga пишет: Для кого? Для своих - нет.

Olga: Psihey пишет: Для своих - нет. А чужих в фанфике вроде как и не было. Естественно, врагов начальник охраны маршала жалеть не будет.

Psihey: Задалась вопросом - по какой версии писать? Начала вроде по старой версии - 3й том. Но в новой есть сцена после представления королю. Надо ее или нет..

Psihey: И еще читала о том, как Монтеспан использует Анж как ширму и говорит ей, что известно, что Вы влюблены в своего мужа, хоть это и странно и он не очень-то галантен. А это еще до сцены в сарае! С чего бы такое представление со стороны о влюбленности Анж в Фила (обратные чувства как раз пока никто не подозревает).

Psihey: Написала след.главу. Пока назвала "Предложение руки, но не сердца". Завтра в ночи выложу. Думаю, может перебросить туда обручение с Ламуаньон? То же предложение руки без сердца. И будет такая перекличка - Филипп сделал предложение малышке Ламуаньон (сейчас, кстати, прочитала, что Анж считала салон ее матери невыносимо скучным), а Анж - Филиппу. Сюда копирую полный вариант первой главы. Глава 1. Брачный сезон Война с турками для французского дворянства закончилась. Маркиз дю Плесси-Бельер вернулся домой. *** За время его отсутствия Париж изменился, и, в то же время, остался прежним. Вот и правый берег, Фобур Сен-Антуан, все тот же нищий на паперти, все те же черные дубовые ворота, тот же дом с глухими стенами, всё те же лица слуг — всё осталось по-прежнему, ничего не изменилось. Филипп не любил перемен. На утро, засвидетельствовав почтение королю и убедившись в его расположении, он нанес ряд визитов. Еще две недели назад Сен-Готард горел перед ним, люди и лошади, смешавшись в визжащий поток, тонули, перевал переходил из одних рук в другие, многие погибли, другие были ранены. Он вернулся невредимым. А Париж этого даже не заметил. Этот вечный кутила, жил своей жизнью, прожигал день за днем в суете мелочных забот, круговороте новостей и скандалов, словно и не было никакой войны. Появились новые люди, старые исчезали — кто-то убит на дуэли, кто-то ушел в монастырь, кому-то пришлось спрятаться от долгов в провинции, а кого-то и вовсе отравили нетерпеливые наследники. В Бургундском отеле премьера, в Ратуше бал, в среду в Сен-Жермене прием, в пятницу охота в Марли. Его личный портной прислал новый камзол, принесли записку от его бывшей любовницы мадам де Т., экипаж еще не распрягли. Надо забыться. Ничего не оставалось другого, он поехал кататься. *** В Тюильри появилось новое лицо. Дама с собачкой. Молодая женщина лет 25, а может чуть больше, сопровождаемая высохшей старомодной жеманницей, больше похожей на сову, чем на представителя рода человеческого. Он заметил ее, стоя в партере, у статуи Марса, ожидая мадам де Т. — любительницу назначать свидания в местах со смыслом — это, к примеру, означало, жажду любовной войны. Забегая вперед, и то, и другое она получила во всей красе, но сейчас Филипп не хотел вспоминать об этом. Перед его мысленным взором снова возник силуэт молодой женщины. Кто она? Не парижанка, ибо ее представление в Свете должно было состояться лет 10 назад, а он как будто раньше ее не видел. На иностранку она была не похожа. Провинциальная дворянка, вдова, перебравшаяся в Париж после смерти мужа? Слишком хорошо и по моде одета. Встречные благородные дамы кивали ей чуть отстранено, свысока, как бы подчеркивая ее положение. Разбогатевшая выскочка-мещанка? С такой осанкой? С таким вкусом? Нет, не может быть. Кто же она? Он сразу выделил ее из праздно гуляющей толпы. Без белил, привычных для модниц, с чуть смуглой кожей теплого оттенка, такими же теплыми, золотистыми, спелого цвета волосами, словно рожь на полях, через которые они возвращались с войны. Но больше всего ее выделяла не внешность. Скорее выражение лица. Словно девочка, впервые вывезенная родителями на праздник — непосредственная, смешливая, живая. Она уставилась на него восхищенным взглядом, словно на какое-то чудо, остановилась посреди дорожки, потеряв нить разговора, к заметному неудовольствию «Совы». Это было забавно, и даже смешно, но и … сладостно? Он небрежно со скукой поклонился дамам, но, дождавшись, когда они пройдут, проводил ее взглядом. В тот же день Тюильри потряс скандал, который поначалу не вязался с прекрасной незнакомкой — челядь мессиров де Монтеспана и де Лозена чуть не поубивала друг друга, а один гасконец другого. Ла-Виолетт, верный камердинер Филиппа, который всегда все знал и имел нюх на скандалы, словно заправская гончая, оказался в нужное время в самом подходящем месте и все доложил патрону. Причиной драки стала шоколадница, мадам Моренс, весьма успешно введшая моду на заморский напиток королевы среди парижских гурманов и, по слухам, сколотившая на этом предприятии немалое состояние. *** На следующий день он увидел ее у Нинон. Можно было бы навести о ней справки, куртизанка охотно предоставила бы их, но он не хотел обнаружить свой интерес. Ее катали в своих экипажах по Кур ля Рен придворные щеголи — Лозен, Монтеспан, Ришмон — но если бы она была куртизанкой, он бы узнал. Наконец, у мадам де Альбре, что само по себе исключало двусмысленность ее положения в обществе, их представили. Каково же было его разочарование! Прекрасной незнакомкой оказалась всего лишь известная шоколадница, мадам Моренс. Торговка! Подумать только! Дурак, — ругал он себя, — нашел на кого обратить внимание! Чтобы скрыть свои чувства, он пренебрежительно протянул, собираясь побыстрее отделаться от нее: — А, мадам Шоколад. Но вечер еще не исчерпал всех сюрпризов. Мадам оказалась той самой кузиной де Сансе из замшелого Монтелу, которую его матушка чуть было не взяла себе в свиту. И если раньше она была просто бедна, то теперь все стало еще хуже. Скрывающаяся под чужой фамилией, продающая шоколад, то ли вдова, то ли незамужняя дама с двумя детьми. И именно она его родственница! Жгучий стыд. Удивительно, как ей всегда удается поставить его в неловкое положение! Впрочем, она сама, чувствуя всю унизительность своего статуса, понесла сущий вздор, расспрашивая о здоровье его давно умершего отца. Наконец, поняв нелепость происходящего, она осеклась и исчезла. Филипп пообещал себе больше не видеться с ней. Через пару дней в салоне мадам де Севинье маркиз вновь увидел кузину, и с ужасом понял, что она направляется прямо к нему. Нет, этому нужно было положить конец. Но что-то в ее растерянном, грустном виде остановило его. Пряча глаза и кусая губы, она скороговоркой умоляла простить ее выходку и никому не открывать ее настоящее имя. Неужели она думает, что он оповестит весь Париж о родственных связях с Шоколадницей?! Эта постыдная тайна должна быть надежна сокрыта. Еле сдерживая раздражение, он ответил ей, что всё, что касается ее, ему глубоко безразлично. Они расстались еще более обозленные и раздосадованные друг другом. Он так неприятен ей? Что ж, прекрасно, она его тоже не интересует. Филиппу казалось, что после этого любые отношения между ними невозможны. *** Как только он принял это решение, они стали сталкиваться друг с другом словно по волшебству. Это были молчаливые встречи, где каждый старательно не замечал другого. Но куда бы маркиз не явился — в салон, в театр, в парк или даже на мессу — она уже была там. Или, возможно, его тянуло туда, где он мог встретить ее? Он так привык видеть кузину, что, не встретив ее на очередном приеме в Сен-Жермене, не сразу понял, что она не может появляться при Дворе. В довершение всех бед, принц Конде не на шутку увлекся прекрасной Шоколадницей и испытывал потребность бывать в ее обществе или же говорить о ней. Это было невыносимо. Хуже всего, что Филипп сам все чаще стал думать о ней. *** После сенсационной партии в хокку между Монсеньором и мадам Шоколад, отель Ботрейи сменил владельца. Вместо того, чтобы стать официальной любовницей принца, новоиспеченная хозяйка воцарилась в центре аристократического района и задумала отпраздновать свою победу грандиозным приемом. Рассматривая приглашение, маркиз дю Плесси не знал, на чем остановиться. То ли оскорбиться столь наглым способом навязать ему роль гостя, то ли принять ее? Он бы мог сопровождать принца, но Конде сбежал в Шантийи от гнева своего венценосного родственника. В конце концов, Филипп убедил себя, что ему совершенно не зачем лить воду на мельницу тщеславия столь самонадеянной персоны как кузина Сансе и следует наградить ее ледяным презрением. И … поехал. Уже в экипаже он нашел несколько причин такого решения. Дюпарк больна, и Бургундский Отель отложил премьеру, хозяйки салонов, дающие приемы по четвергам, сами были приглашены к Шоколаднице, новый голубой жюстокор с лиловым отливом ждал его в спальне — болван Ла-Виолетт отчего-то решил, что хозяин поедет в театр именно в нем. Его появление не осталось незамеченным. Ее глаза сияли, словно у девочки в Рождество. Это не был блеск победы, удовлетворенного тщеславия. То была искренняя радость, восхищение и робкая надежда. Что-то в этом взгляде роднило ее с той маленькой серенькой перепелкой, чья рука когда-то дрожала в его руке в Плесси. Не сговариваясь, они оделись в тон — ее платье из темно-синего бархата удивительно шло к его костюму. Филипп не привык довольствоваться малым — она была самой красивой дамой этого вечера, следовательно, она не могла принадлежать никому, кроме него — и он протанцевал с ней весь вечер. Сегодня она уже не была баронессой Унылого платья. При таком развитии событий, по закону жанра ему полагалось оценить не только отделку залов и красоту плафонов, но и удобство хозяйской спальни. Но, протянув руку на прощание, она все так же смотрела на него восхищенными глазами, не предпринимая ни малейшей попытки заманить его в свой альков. Филипп был в замешательстве. К чему эти авансы? Зачем она улыбалась ему весь вечер? Неужели он был нужен ей только для хвастовства перед гостями и она просто использовала его? Маркиз простился с прекрасной хозяйкой нарочито холодно. *** С этих пор, Филипп стал замечать, что, если, появившись в салоне, он не обнаруживал там мадам Шоколад, то дальнейший вечер представлялся ему невыносимо скучным, и он спешил исчезнуть. Визиты в Ботрейи приходилось избегать — кузина могла решить, что его влечет к ней. К тому же после торжественного приема салон мадам Моренс опустел, у ней редко собирались гости, и жила она почти затворницей. Иногда ее можно было встретить в театре или в Ратуше на бале, но в эти дни ее сопровождал мажордом графа де Суассона, что само по себе исключало возможность даже подойти к ней, не уронив своего достоинства. Появлялась она и в модных светских салонах, но тайна ее благородного происхождения мешала ее полному признанию. Дамы, стоящие много ниже ее по рождению, нередко смотрели на нее свысока, как на разбогатевшую торговку. Беспрепятственно, не боясь потерять лицо, он мог видеть ее только в доме ее подруги, куртизанки мадемуазель де Ланкло, где Филипп и так был частым гостем. Впрочем, разумеется в компании придворных, он заглядывал и в Испанскую карлицу, выпить шоколад и приятно провести время, а на самом деле, чтобы увидеть ее, но в эти дни хозяйка заведения никогда не показывалась. И все же Провидение само позаботилось об их встречах. Как-то раз за утренним туалетом Ла-Виолетт сообщил о новой сплетне — мадемуазель Мари-Аньес де Сансе, еще одна его кузина из выводка старого барона и бывшая любовница, которая незадолго до этого бесследно исчезла из Лувра, объявилась у своей новоиспеченной «подруги» мадам Моренс. Говорили, что здоровье юной фрейлины королевы пошатнулось после тяжелой болезни, а, по слухам, от тайных родов. Как только новая обитательница отеля Ботрейи немного окрепла, бесчисленные подруги и ее придворные воздыхатели наполнили гостиную мадам Моренс. Среди них появился и маркиз дю Плесси. Бывшая безудержная нимфа Двора предстала перед ним похудевшей, побледневшей, в темном платье и со строгим лицом. Она не принимала участия в общей беседе и сосредоточенно у всех на виду читала Псалтырь. Кто бы мог подумать, — улыбнулся про себя Филипп, — а ведь совсем недавно постель этой кающейся грешницы была похожа на проходной двор, где каждому находилось место. — Стало быть, турки Вас не убили, — увидев его, вместо приветствия процедила она, — досадно. Он не преминул подсесть к ней и поинтересоваться, как проходит ее покаяние и какое место Святого Писания ее особенно увлекает. Маленькая кузина смерила его презрительным взглядом. — Я начала с Ветхого Завета. История Юдифь весьма поучительна, — и сделав паузу, с мрачным наслаждением добавила, — Я представляла Вашу голову, маркиз. Она восхитительно смотрелась бы на блюде. Все такая же дерзкая! Будь они одни, он непременно наказал бы ее, сжав пальцами эту хрупкую шею. — Только посмейте дотронуться до меня, — тихо прошипела она, угадывая его желания. Нет, этого удовольствия он ей не доставит. Сейчас ему было довольно одного ее страха, он видел его, читал в ее широко раскрытых глазах, ощущал в ее прерывающемся дыхании, в ее дрожи. Коротко вздохнув, он парировал: — Говорят, на Ваших жертвенных блюдах не головы любовников, а живые младенцы. И понял, что попал в цель. Слухи оказались правдой. Ее лицо исказилось: — Ненавижу Вас! Будьте Вы прокляты! Захлопнув Псалтырь, новоявленная обращенная выскочила из комнаты. В Париже действительно ходили слухи о том, что перед отречением от Света мадемуазель де Сансе отдала своего новорожденного бастарда Ля Вуазен для ее черных месс. Как он рад, что вовремя сбежал на войну. По правде говоря, эта маленькая чертовка забавляла его. В постели она сражалась словно львица, отчаянно царапаясь и кусаясь, и, наконец, беспомощно рыча, когда он одерживал над ней победу. Она ненавидела его за то, что он знал ее такой, за то, что он помнил. Интересно, что скрывалось ныне под ее монашеским обличьем? Он мог бы проверить. Но, нет, довольно. Хватит безумств. История закончилась, страница перевернута. Пусть отправляется в монастырь. *** Бывать в Ботрейи вошло у него в привычку. Чтобы как-то оправдать свои частые визиты к мадам Шоколад, он похвалил росолис в ее доме, который хозяйка готовила собственноручно. Будучи свободен от своих обязанностей при Дворе, он устремлялся к ней. Новый туалет, новая прическа, тщательно подобранное украшение — ничего не ускользало от него. Казалось, она готовилась к его приходу. И хотя они почти не говорили, несомненно, она была рада его видеть. Когда он входил, она словно актриса, вышедшая к зрителю, менялась в лице, расцветая на глазах и одаривая его щедрыми улыбками. Он старался казаться равнодушным, мало участвуя в беседе, но каждый раз, позволяя себе посмотреть на нее, неизменно встречался с ее ищущим взглядом. Когда он уходил, она, казалось, огорчалась, сколь долго бы он не пробыл. В эти минуты Филипп почти верил, что перед ним все еще та чистая и невинная баронесса Унылого платья, чей светлый образ хранила его память. Несмотря на их частые встречи, в их отношениях ничего не менялось. Надежда сменялась разочарованием и вновь надеждой. Он не знал, как расценить ее улыбки. Были ли они искренни, либо он был нужен ей только для того, чтобы бравировать перед гостями знакомством с маршалом Франции и приближенным короля? Благодаря своей красоте, Филипп привык к вниманию женщин с юного возраста. И не только женщин. Он хорошо знал этот алчущий, похотливый взгляд, обладатель которого желал в свою очередь принести жертвы на алтарь его красоты, как говаривал его первый любовник. Выйдя из возраста пажа, он смог сам выбирать, с кем провести ночь, но с годами привлечь его внимание становилось всё сложнее. Другое дело было с Ней. Она не пыталась ни уединиться с ним в будуаре, ни напроситься на прогулку в его карете, она с ним даже не флиртовала. Неужели он сам настолько ей безразличен? Тогда для чего всё это? Что ей в конце концов от него нужно? *** Так прошла зима. Наконец, кающаяся грешница отбыла в монастырь на Пасху, а он все продолжал приходить в Ботрейи. Ему уже было все равно, как выглядят его визиты в глазах общества, безусловно, они не остались незамеченными. Чтобы отвлечься, он безудержно играл, кутил по тавернам, пропадал на придворных празднествах, наделал сумасбродств на карнавале, что весьма дорого обошлось ему и лишь увеличило его долги. Но на самом деле, хотел увидеть ее. Вокруг прекрасной Шоколадницы неизменно вились поклонники, мечтавшие об интрижке с ней, и сам принц Конде продолжал надеяться сделать ее своей. Вот и сегодня, в гостиной принца разговор зашел о ней. — Послушайте, Плесси, — неожиданно, в своей довольно грубоватой манере обратился к нему Конде, — эта женщина не идет у меня из головы. Я должен получить ее. — Какая женщина, Монсеньор? — Мадам Моренс. — Мадам Моренс, — эхом повторил Филипп. Благодарение Богу, в это мгновение, он как раз отвернулся, чтобы поставить на столик пустой бокал. — Шоколадница. Многолетняя выучка позволила ему обуздать свои чувства, и повернувшись, он был совершенно спокоен. Маркиз постарался придать своему голосу скучающий тон: — А… — Да, она. И перестаньте витать в облаках! Я увлекся ею, хотел подарить дом, который она же в последствии у меня выиграла, сделать своей дамой сердца. «Это называется — содержанкой», — мысленно поправил принца Филипп. — Она посмела отказать мне! Мне — Великому Конде! — не унимался принц — Быть может, она уже стала … дамой сердца кого-то, кого Вы еще не знаете? — заметил он вслух. — Невозможно. Вокруг нее, конечно, вьются поклонники, но они остаются не удел. Есть, правда, некто Одиже, дворецкий Суассона — деловой партнер и поклонник. Но не любовник, — добавил он, наставительно подняв палец. — А кто же ее любовник? — спросил Филипп, и тут же спохватился — не выдал ли он себя?! Не слишком ли много вопросов? Но принц ничего не заметил. — У нее нет любовников, мой дорогой маркиз. Я навел справки. Неужели Вы думаете, что Конде будет делить с кем-то любовницу? И тем более, непонятно с кем?! — Разумеется, я так не думаю, Монсеньор. — Так вот, я навел справки через личного помощника господина де Ла Рейни, некоего Дегре, и он заверил меня, что репутация мадам Моренс безупречна. Я понимаю, что это кажется Вам невероятным, особенно зная Ваше мнение о женщинах, но это правда, по моему желанию за ней тщательно наблюдали несколько дней подряд. — Что же она делает вечерами? Она не бывает при Дворе, редко бывает в Свете. — Играет с детьми или проверяет счета, — пробурчал Монсеньор. Мужчины обменялись понимающими взглядами. — Но я кое-что придумал, чтобы завоевать ее, — воодушевившись, поделился принц. «Будете вместе проверять счета?», — чуть не вырвалось у Филиппа, но он сдержал себя, и вместо этого поднял на принца глаза, говоря этим, что он весь во внимании. — Если роль содержанки, пусть и принца крови, ей не подходит, я предложу ей стать его тайной любовницей. — Не улавливаю разницы, Монсеньор. — Я выдам ее замуж! Верите ли, эта мысль пришла мне в голову сегодня утром. В Париже полно обедневших дворян, которые для поправки своего состояния не будут столь уж щепетильны. Итак, я сделаю ее дворянкой, она даже сможет быть представлена ко Двору, бывать в Версале, получит придворную должность. Тщеславие такой роскошной женщины будет удовлетворенно. И она будет благодарна тому, кто поднимет ее столь высоко. Не правда ли, прекрасный план? — Без сомнения, Монсеньор, — машинально ответил он, пряча глаза.

Olga: Psihey пишет: Задалась вопросом - по какой версии писать? Начала вроде по старой версии - 3й том. Но в новой есть сцена после представления королю. А что за сцена? Psihey пишет: Монтеспан использует Анж как ширму и говорит ей, что известно, что Вы влюблены в своего мужа, хоть это и странно и он не очень-то галантен. А это еще до сцены в сарае! С чего бы такое представление со стороны о влюбленности Анж в Фила Ну вероятно Атенаис оказалась достаточно проницательной. Может сложила два плюс два из того, что изменив мужу с Лозеном, Анж переживала за мужа, а не за любовника. Psihey пишет: Думаю, может перебросить туда обручение с Ламуаньон? То же предложение руки без сердца. И будет такая перекличка - Филипп сделал предложение малышке Ламуаньон (сейчас, кстати, прочитала, что Анж считала салон ее матери невыносимо скучным), а Анж - Филиппу. Ага, интересно получится. А Анж все салоны, по-моему считала скучными, кроме у де Ланкло.

Psihey: Olga пишет: А что за сцена? После представления королю, когда Анж игриво шлепает Фила веером, а потом берет под ручку и прижимается к плечу) Olga пишет: Ну вероятно Атенаис оказалась достаточно проницательной Но она об этом говорит не как о том, что она так думает, а так считается. Olga пишет: Ага, интересно получится. Значит, сделаю. Olga пишет: все салоны, по-моему считала скучными, кроме у де Ланкло. Это точно

Olga: Psihey пишет: Но она об этом говорит не как о том, что она так думает, а так считается. Это в новой версии так? Я у Азбуки смотрю, "Во-первых, вы кажется, влюблены. В собственного мужа. До чего же забавно... Он не слишком предупредителен, зато очень хорош." Psihey пишет: После представления королю, когда Анж игриво шлепает Фила веером, а потом берет под ручку и прижимается к плечу) Не знаю, что и думать. Для меня подлинный текст - это старая версия. Эти главы, разбитые на книжки, я естественно тоже прочла, но ничего в памяти не отложилось.

Psihey: Olga пишет: Не знаю, что и думать. Для меня подлинный текст - это старая версия. Пожалуй, буду опираться на старую версию)

Psihey: Psihey пишет: - Мадам Моренс. - Мадам Моренс, - эхом повторил Филипп. Благодарение Богу, в это мгновение, он как раз отвернулся, чтобы поставить на столик пустой бокал. Вот это, кстати, я украла у Голон. Повторяет сцену между Паражонк и Анжеликой, когда "подруга" прибежала первой сообщить, что Филипп жениться на другой и проверить, как Анж будет грызть локти от досады. Паражонк там говорит - Вам не кажется, что в комнате сильное эхо;))

Olga: Psihey пишет: Вам не кажется, что в комнате сильное эхо;)) Да, прикольная деталь.

Psihey: Думаю вот над чем. Если Нинон, Мари-Аньес и сплетница Паражонк заметили, что Анж не равнодушна к Филиппу, то и кто-то еще заметил. Об этом, наверное, могли судачить.

Olga: Psihey пишет: Если Нинон, Мари-Аньес и сплетница Паражонк заметили, что Анж не равнодушна к Филиппу, то и кто-то еще заметил. Об этом, наверное, могли судачить. Конечно, могли. Мадам де Монтеспан, к примеру.

Psihey: Кажется, подправила все очепятки и несостыковки. Можно выкладывать. Глава 2. Предложение руки, но не сердца Главной добродетелью управляющего Молина было умение не докучать жалобами. Он никогда не сетовал на нехватку денег или необдуманные, с его точки зрения, распоряжения хозяина. Никогда не спрашивал, зачем были проданы дарованные королем должности. Никогда не подвергал сомнению необходимость шелкового военного шатра или покупки нового экипажа. Возможно, Филиппу даже доставляло какое-то почти мальчишеское удовольствие дразнить эконома этими выходками. Стоически пережив очередной удар, старый гугенот появлялся, покорно склонив седую голову, и выступал с очередным предложением поправки дел. Можно не сомневаться, что он долго и тщательно его обдумывал. Никогда не прогоняй Молина, сын, — сказал Филиппу отец, умирая. Вот и сейчас, Молин нашел выход из создавшегося положения — почему бы Вам не жениться, месье? Выгодная женитьба помогла бы решить вопрос с долгами, выкупить земли родительских имений, дала бы возможность обзавестись наследником и продолжить род. На самом деле, матушка уже давно пыталась женить своего единственного сына, и предпринимала эти попытки в промежутках между военными кампаниями, в которые Филипп устремлялся, всякий раз, как она начинала ему слишком уж надоедать. Даже уйдя в монастырь, мать не оставляла надежды устроить будущее сына, и засыпала его письмами, как только находилась подходящая, по ее мнению, кандидатка. И здесь незаменим был Молин, который ловко отбирал из корреспонденции письма матери-маркизы за разные даты, и затем аккуратно складывал их стопками, перевязанными лентой на комод в спальне патрона. Захочет — прочтет. Вот и в этот раз, вернувшись с войны, Филипп нашел целую стопку материнских посланий. Стоит ли одним движением отправить их в камин… или все-таки нет? Он терпеть не мог женских писем на десяти страницах. Эти любовные воззвания, высокопарные, цветистые и насквозь лживые, вызывали у него отвращение. Во-первых, они были до зубовного скрежета предсказуемыми. Только начав первую страницу, можно было понять, к чему всё идет. Во-вторых, составлены так, будто все женщины, пославшие их Филиппу, находились на самом деле в одной комнате и писали под диктовку. А, возможно, они были написаны еще задолго до встречи с ним, во время обучения в монастыре? Довольно увлекательная игра, давно изобретенная им, — открыть сундук с любовными посланиями, на удачу вытащить любое, не глядя на подпись, и попытаться угадать, когда примерно выпустилась написавшая его дама. Но если уж он намерен жениться, с этой милой затеей придется покончить — в топку их! Ла-Виолетт, ловящий каждый взгляд хозяина, и сейчас догадался, что следует делать. Ненасытный огонь, мурлыча от удовольствия, проглотил добрую половину эпистолярных страданий по прекрасному маркизу. Главной добродетелью камердинера была способность не задавать лишних вопросов, ничему не удивляться и быть незаменимым, шла ли речь о прогулке по ночным притонам, участии в пьяном дебоше, фуражировке в полевых условиях или о закалывании кружевного воротничка. С другой стороны, когда ему позволялось, Ла-Виолетт не смолкал — все сплетни, все новости города или лагеря первыми попадали в рыжеволосую голову этого верзилы и изливались из него как вода из фонтана, отвлекая хозяина от невеселых мыслей. Старая кормилица-нянька умела точно так же рассказывать бесконечные истории, чтобы занять своего воспитанника или уложить спать. Филипп надолго погружался в свои думы, и очнувшись, бывало, просил повторить последнюю фразу, и, удивительно, нянька всегда терпеливо начинала именно с того момента, как он перестал слушать. Тоже было с камердинером. Сравнение Ла-Виолетта с кормилицей показалось ему забавным, и Филипп усмехнулся. — Эти тоже? — как бы спросил слуга, указав на стопку материнских писем. — Нет, эти пока нет, — маркиз покачал головой, и вернулся к своим мыслям. Нет, он напоминает мне не только кормилицу, но и отца, — отчего-то подумал Филипп. Старый маркиз дю Плесси был прекрасным рассказчиком, душой любой компании, ловко жонглирующим идеями, шутками и стихами, одинаково обожаемый как мужчинам, так и их дамами, желанный гость любого салона. Филипп в детстве почти завидовал отцу, понимая, что сам никогда не будет таким. Пожалуй, отцу не хватало решимости, он бахвалился, но не смел сделать решительного шага, не посоветовавшись с женой. Возможно, именно поэтому он так и не сделал головокружительной карьеры, но всегда надеялся, что вместо него, ее сделает сын. Жаль, он так и не увидел, как его мальчик получил маршальский жезл. Филипп любил отца. Единственное, что он так и не смог принять в нем и простить была страстная привязанность старого маркиза к супруге, готовность пойти ради на нее на любые уступки. В тот день, когда стало ясно, что Фронда принцев обречена, этот бунт, в который отец оказался втянутым стараниями матери, Филипп поклялся, что никогда не позволит женщине завладеть своим сердцем и своей жизнью. Поля сражений дали его злости выход, закалили, словно клинок. Он не знал жалости к тем, кто ее не заслуживал. Научился обуздывать чувства, стал циничным, и эта броня защищала его. Главной добродетелью его духовника, аббата Каретта, была способность не слишком рьяно взывать к угрызениям совести маркиза, порождая у него чувство вины. Маршал служит своему Отечеству и сражается с врагами короля, — говорил он, — а враги короля не достойны милосердия. Его сухощавая фигура, незаметно следовавшая за хозяином, выходила на первый план крайне редко и только с дозволения. Да, в жизни маршала дю Плесси-Бельера все были на своих местах. Оставалось определить, какое место займет его супруга. Он почти смирился с мыслью о ней. Жена… Хозяйка в логове волка. Какой она должна быть? Он, точно знал лишь то, какой не должна. Дерзкой и своевольной, выбивающейся из толпы своими вкусами, поступками и внешностью; одержимой одалиской, как выражался он, или обольстительной служительницей сладострастия, как говорил его отец; вмешивающейся в его жизнь, навязчивой, требующей внимания; смелой, безрассудной, отчаянно бросающейся в авантюры. Словом, она не должна быть похожа на его собственную мать. Верхнее письмо само собой оказалось в его длинных пальцах, повертев его, он раскрыл на последней странице. — Иными словами, мой дорогой сын, я полагаю, что дочь друга нашей семьи, отважного и неподкупного Президента Парламента Ламуаньона, составит Ваше счастье. Не лишним будет заметить, что приданное малышки весьма внушительно… Он бросил читать. Нужно признать, мадемуазель де Ламуаньон была идеальной кандидатурой. Этот робкий, трепетный взгляд, с восхищением поднятый к нему, эта покорность во всем ее естестве. Единственным ее недостатком (кроме неблагородного происхождения, сглаженного, впрочем, высоким положением ее отца и деньгами) было лишь то, что и ее для него выбрала матушка. Что ж. Нужно решиться и встретиться со старым фрондером. Но что же его гложет? Почему, вернувшись от принца, он не поехал на бал в Ратушу или к Нинон? Почему он сидит в одиночестве в своей спальне? — Я выдам ее замуж! … Она сможет бывать при Дворе, в Версале. Ах, вот оно что! Вот что не дает покоя. Да пойми же, — сказал он себе, — между вами не может быть ничего общего. Никакие отношения невозможны. Предоставь своей деревенской кузине-гордячке самой устраивать свою жизнь. Да и чтобы между ними могло быть? Она просто пользовалась им, как дорогой игрушкой, знатным гостем, способным сделать ее салон привлекательным среди знати. Она даже не стремилась стать его любовницей, как прочие. За полгода их встреч, ни одного знака, ни одной приоткрытой двери, тайного послания, многозначительного жеста при прощании, ни говоря уже о письмах. Ничего. Нет, он не интересовал ее. Тогда откуда этот ищущий, умоляющий взгляд, который он постоянно ловил на себе? Что за женщина? Она не шла у него из головы. Сущее наваждение! С этим следовало покончить. Войны не предвиделось, смерть королевы-матери погрузила Двор в траур, лишив последних развлечений. Отношения с мадам Шоколад не сдвинулись с места. Наконец, уступив доводам разума, он сделал предложение мадемуазель Ламуаньон. Маленькая кузина в сереньком платьице навечно осталась в детстве. *** Всё перевернулось за один вечер. Как всегда после обеда, если Филипп находился в Париже, его ждал Тюильри, круг принца Конде у Большого партера. Его сегодняшний вид произвел настоящий фурор. Обещанный портным наряд был готов — по новой, несколько рискованной, моде кюлоты плотно облегали колени, а жюстокор был необычного для него, насыщенного лилового цвета. Только прошел дождик, освежив пыльный гравий. Весенний вечер обещал был приятным. Под разглагольствования принца, Филипп лениво раздумывал, поехать ли после в театр или к будущему тестю. В этот момент появилась Она, одетая необычно строго, словно для приема в добродетельном салоне. Унылое платье, — старое прозвище, которым он когда-то наградил кузину, сразу пришло Филиппу на ум. Мадам Моренс, едва зайдя в парк, взяла курс на принца. Профланировав мимо, и даже не удостоив маркиза взглядом, она начала шептаться со своим высокородным поклонником. Пожалуй, самое время откланяться, — решил Филипп, — но не сразу, чтобы она не подумала, что он бежит ее общества. Дождусь, когда Монсеньор с ней уединится. Искоса бросая взгляды на кузена, она, кажется, извинялась перед принцем. И вот чертыхнувшись, Конде уже протягивает ему ее руку, милостиво разрешая увезти мадам и «наслаждаться самой обворожительной улыбкой в Париже». Столь откровенная атака скорее заинтриговала его, чем рассердила. Так нагло навязываться! К чему бы это? Как можно более безразличным тоном он поинтересовался у кузины, ведя ее к экипажу, зачем принц вручил ему сокровище в виде нее. Она заволновалась, казалось бы, искренне, что неприятна ему. Вовсе нет! Отчего же?! Он решил посмотреть, что будет дальше, ничуть не облегчая ей задачу, и не завязывая разговор. Довольно долго она собиралась с духом, играя с собачкой, смотря в окно, то и дело открывая рот и осекаясь, остановленная его неприступным видом. Куда девался боевой напор мадам Шоколад, способной осадить любого финансиста королевства? Это было даже забавно, но и … очаровательно? Он уже хотел смилостивиться и хотя бы повернуться к ней, чтобы ей было легче начать, или обратиться к кузине с каким-нибудь ничего не значащим замечанием, как кучер прислал лакея узнать, ехать ли в Булонский лес? Она поспешно распорядилась, не дожидаясь его согласия, и у него мелькнула мысль, что она ведет себя в его карете как хозяйка. С деланно беспечным видом, так не вязавшимся с ее растерянностью в начале, она спросила, действительно ли он собирается жениться на мадемуазель Ламуаньон? Быстро же расходятся сплетни! А ведь оглашения еще не было. Ему не хотелось обсуждать эту тему с кузиной, но он все-таки сознался, нарочито небрежно. Интересно, какое ей дело до него и малышки Ламуаньон? Взмахивая ресницами, как заправская кокетка, баронесса Унылого платья допытывалась, почему такой образец элегантности как Филипп остановил свой выбор на этом жалком кузнечике, как она безжалостно именовала невесту, затем усомнилась в достоинстве дворянства мантии и, наконец, заявила, что приданное, не самое главное, когда речь идет о женитьбе. Какая приземленность! А как же любовь? Любовь? Он, кажется, начал понимать, к чему она ведет. Боже мой, неужели она ревнует?! Добыча уходила у нее из рук? Так вот, что было нужно, чтобы мадам Шоколад обнаружила свои истинные желания. Он решил поддразнить ее, и, сделав вид, что не понимает сути беседы, удивленно вскинул брови и заявил, что собирается наградить кузнечика целой оравой младенцев. Ее ярость была восхитительной! Щеки горели, грудь вздымалась, стиснутая тугим корсажем, и кузина даже в сердцах топнула ножкой. Он и раньше знал, что она красива. Но в это мгновение почувствовал, как она желанна. Ради этого стоило остаться наедине! Ему даже захотелось придвинуться к ней на сидении, сжать в объятиях, и, преодолев сопротивление, сорвать с ее губ поцелуй. Да как он не поймет, — взорвалась его спутница, — что она просто не хочет, чтобы малышка Ламуаньон стала его женой! Разумеется, он давно это понял. — Почему бы ей не стать моей женой? — невозмутимо поинтересовался он. Кажется, она не знала, что с ним делать, как вывести его из этого вежливого, чуть снисходительного равнодушия. Хотела задать вопрос прямо и не смела. Он будет скучать по таким моментам. Анжелика наконец поняла, что он издевается над ней в своей излюбленной манере, и мягко укорила его за это, на удивление, ничуть не сердясь. Филипп не сдержал улыбки. В конце концов, кто сказал, что кузина из Монтелу должна остаться в прошлом? Женитьба — не смерть, жизнь продолжается, и почему бы ему не поиграть с этой кузиной в более увлекательные игры? Вряд ли она будет против. Давно надо было устроить эту прогулку. Ему показалось, что, если он попробует поцеловать ее сейчас, она даже не будет сопротивляться. И в этот момент Унылое платье всё испортила! — Почему бы Вам не жениться на мне, Филипп? Я богата! Ему?! Маршалу Франции, Главному королевскому ловчему, наследнику древнего рода жениться на Шоколаднице?! То ли вдове, то ли куртизанке с двумя детьми? С ума она что ли сошла? Это было так же нелепо, как и смешно! Любовная связь, разумеется, тайная — еще возможно, но не женитьба! Она вспыхнула как от пощечины. И перед ним снова возник образ девочки-подростка, дрожащей под лестницей старого замка — слишком короткое, дырявое платье, пылающие щеки, непослушные волосы спадают на влажный лоб, а из-под них горит такой же решительный и, вместе с тем, отчаянный взгляд. Как и в далеком детстве, она с вызовом напомнила ему о чистоте своей дворянской крови. Да, она всегда была гордой! Он, в свою очередь, без обиняков сообщил ей, что прекрасно помнит чистоту ее физиономии в тот вечер в Монтелу. И она не обиделась! Напротив, ее боевой задор сразу сник. В глазах этой светской красавицы он прочел ту же робкую мольбу с тайной надеждой, с которой смотрела на своего старшего кузена маленькая баронесса де Сансе. Словно они перенеслись в пору их юности, в Плесси. Чуть прищурившись, Филипп наблюдал за ней. Он был в замешательстве. Почему она хочет выйти за него замуж? Обменять деньги на титул словно в торговой сделке? Но почему тогда выбрала именно его, не дававшего ей авансов? Тем более зная, что он уже собирается жениться? Маркиз впервые за вечер внимательно посмотрел на свою спутницу, и под его взглядом на щеках кузины заиграл лихорадочный румянец. Да она только пытается казаться невозмутимой, — понял он. Каково должно быть — предлагать свою руку мужчине! Ей, красивой, себялюбивой женщине, окруженной толпой поклонников. Каких усилий над собой требует это испытание. Быть может, он на самом деле небезразличен ей, но гордость мешает ей признаться? Он почти раскаивался, что был так жесток. В конце концов, почему нет? Она тоже из древнего рода, ведущего начало со времен первых королей, с собственным состоянием, умна, красива, обаятельна — эта женщина создана, чтобы блистать при Дворе. Ее репутация может быть восстановлена. Свет быстро вспомнит, кто она по праву рождения. Во всяком случае, ей хватило ума не стать чьей-то содержанкой и тщательно скрывать свои связи, даже если они и были. Такая жена только украсит его. Да и ее маленькое, но такое аппетитное тело обещало и другие удовольствия. Конечно, у нее есть дети… Ну, во всяком случае, она может их родить. Если только она помнит то, что помню я, — думал Филипп, — если только она всё та же. Если бы она сказала, что ей нужен он, а не его положение. Возможно, он мог бы решиться. Привычка не торопиться, когда торопиться не нужно, и на этот раз сослужила ему хорошую службу. Она не выдержала его молчания и созналась: — Поймите меня, я хочу вернуть себе имя. Я хочу вернуться ко Двору, быть принятой в Версале… Так вот в чем дело! Дурак, какой же он дурак! А он уже размечтался! Подумать только, а ведь он мог выдать себя! Маркиз усмехнулся. Да, не поспоришь, мадам Шоколад была опытной торговкой, знающей цену товару. Она сделала правильный выбор — представитель древнейшей фамилии, маршал Франции, пользующийся особыми привилегиями и расположением короля. Кто как ни он, мог мгновенно поднять ее на Олимп? Выбор, может и правильный, но расчет неверный. Нет, он не даст ей использовать себя! Он поклялся, что женщина никогда не будет властвовать над ним. Скрывая свое разочарование, он пробормотал, не глядя на нее: — Кто-то действительно расценивает женитьбу не как денежное дело. И добавил, подчеркнуто небрежно: — Нет, моя дорогая, право же, нет. Она мгновенно сникла, побледнела, словно потерпевшая кораблекрушение жертва. Филипп не ожидал такой перемены. Если она лишь обманулась в своих расчетах, она должна быть раздосадована, раздражена. Но где же какое-нибудь колкое замечание, выдающее ее ущемленную гордость хитрой коммерсантки? Кузина сидела, уставившись в одну точку с выражением такой неподдельной скорби на лице, будто вся ее жизнь рухнула в один момент. Погрузившись в свои мысли, она не заметила приветствия Великой Мадемуазель. Как можно, так не владеть собой? Филипп указал ей на этот промах, и молодая женщина, наконец, взяла себя в руки, начав машинально отвечать на поклоны знакомых. Теперь ее молчание стало невыносимо. Да что с ней? Она как будто в отчаянии. Он так сильно задел ее? Она возлагала на него такие надежды? Филипп засомневался. Быть может, маленькая кузина просто пыталась защитить себя от его отказа и сохранить остатки приличия? А на самом деле… Он мог бы проверить. И он начал нести всякий вздор о Дворе, празднествах и развлечениях, придворных, вращающихся в круговороте этих забав, о мадам де Монтеспан, танцующей с королем. Обо всём, что кузина подразумевала, говоря: «Я хочу в Версаль!». Подумать только — он, Филипп, сам завел светскую болтовню, так поспешно, так многословно, совершенно на него не похоже! С ним-то что? Он спохватился, и заговорил намеренно скучающим тоном. Но она ничего не замечала, всё так же глядя в окно и еле отвечая ему. В конце концов, к чему эта драма? У нее еще есть шансы вернуть себе имя. Принц поможет найти сговорчивого мужа, и, быть может, уже на летних празднествах в Версале Филипп увидит ее? Он почти собрался предложить ей такое утешение, когда заметил карету принца.

Olga: Сложный и переломный момент. Интересно вы показали Филиппа. В его мыслях идет напряженная работа. Это Анжелике он казался равнодушный и скучающим, а в душе он все видел и испытывал разнообразные чувства. Интересно читать, как он колеблется от одного к другому. "Если только она помнит то, что помню я, — думал Филипп, — если только она всё та же." - вот это особенно важная фраза (а вот дальнейшее уточнение мне кажется чрезмерным). И главное эта фраза так подходит к канонной паузе, в которой Филипп казалось принимает решение, но Анж своей дальнейшей неуместной фразой все испортила. В общем - супер!

Psihey: Olga пишет: Это Анжелике он казался равнодушный и скучающим Спасибо! Да, она вообще решила, что он ее не слышит и думает о своем или ни о чем. После того, как она его замуж позвала) Понятно, что человек об этом и думает! А конкретно - почему и что с этим дальше делать. Дождалась бы хотя бы отказа. Ведь отказал он ей только, когда про Версаль лепетания услышал. Olga пишет: (а вот дальнейшее уточнение мне кажется чрезмерным) согласна отчасти - про мечтания уберу, Анжелика может так подумать, он - нет. А вот то, что ей нужен он, а не его статус - оставлю

Olga: Psihey пишет: Если бы она сказала, что всегда мечтала о нем, что ей нужен он — а не его положение. Вот это как раз на мой взгляд слишком прямолинейно. И отвлекает внимание от предыдущей фразы про то что если бы она помнила все то что помню и я. Но наверное для невнимательных читателей будет хорошо. А вот мне мешает. Слишком прямолинейно. Мечтания я бы не трогала, там на мой взгляд все уместно. Хотя пейракоманки вам бы сказали, что Филип на это не способен.

Psihey: Olga пишет: прямолинейно Я про мечтания Анж убрала, а не его "размечтался") А про нужен он сам, а не его положение - оставила. Пусть прямолинейно. Обновила текст 2 главы - теперь как на фикбуке. Новая глава начнется с появления кареты принца и собственно начала шантажа.



полная версия страницы